Блог

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО В АЛЕКСАНДРОВКЕ

Храм св. Александра Невского. Он на исторической территории русской колонии. В Потсдаме. Я об этой деревне уже писал. Архитектурный комплекс Александровка был включён ЮНЕСКО в список Всемирного наследия.

img_4906

Не считая американского периода моей жизни, когда несколько лет встречал русское Рождество по ту сторону океана, до 2017  всегда эти дни проводил в России. Но в этот раз — вот так.

img_4912

 

Скромная трапеза. Но с гусем.

img_4899

С Рождеством Христовым!

P.S. К святкам:

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-img_3020

 

АБСОЛЮТНО СЧАСТЛИВЫЙ 2016 ГОД

Насколько это вообще возможно на земле. Несмотря на все катастрофы.  Слава Богу за всё!

Никогда еще не было таких мощных DоS-атак на мой портал, как в 2016 г.,  хотя,  казалось бы,  кому и чем «опасны» те достаточно специфические проблемы,  которые я рассматривал? И что может быть «опасного», если люди будут знать мои варианты решения этих проблем, зачем непременно нужно разрушать мой портал?

Чисто количественно, разумеется, как результат этих разрушений статистика несколько ухудшилась. Хотя для такого «специализированного» портала весьма неплохая даже и теперь.

Читатели 2016 года на карте мира, их 24 604. Белым обозначены неохваченные порталом территории, так сказать, печальные тропики.

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-59-17

Первая десятка стран, где наиболее активны читатели портала

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-59-40

Последующие позиции

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-53-56

Всего же в  2016 г. портал посетили читатели  91 страны (в 2015 было больше — 104).

Если же детализировать общую картину и выбрать, например, Италию (11 позиция), то выяснится вот что.   Итальянские земли, где читают страницы этого портала:

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-14-38-56

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-56-41Или Япония (12 позиция)

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-57-12%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-13-55-00Или США (3 позиция)

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-14-01-17%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-14-01-33Из РФ читателей 19 135 (77, 77 %).  Вот  регионы России, в которых посещают (синим цветом) и нет (белым) мой портал

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-14-02-50

Лидирующие 14 областей РФ. Всё ясно, взглянув на первую тройку. Всё те же «столичные регионы». В процентном отношении — ко всем остальным областям — читателей из этих регионов еще больше, чем даже в «рекордном» (до того) 2015 году.  Как-то острее они интересуются, по-видимому, материалами портала.  Хотя и на «остальную Россию» я не могу быть в обиде. %d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-31-%d0%b2-14-03-46

В  конце же вернусь к тому к тому, с чего начал.  В тот самый миг, когда понимаешь, что  вышеразмещенное — это всего лишь «игра в бисер» (да простят меня Герман Гессе с Игорем Волгиным), чему глупо придавать преувеличенно серьезное значение, а настоящая жизнь — это совсем, совсем другое, как будто какие-то оковы, прямо-таки кандалы спадают с рук и ног.

Так что порадуюсь не этим «спискам», а тому, что Бог дал, помимо «серенькой» Москвы, в 2016  с гранитных невских набережных, которые я так люблю,  перемещаться на адриатическое побережье,  насладиться цветением сакуры в садах Токио и Киото, пить сливовицу в Белграде и андалусское вино во двориках Гранады,  любоваться дельфинами на массандровском побережье на Пасху и окунуться в море напротив Херсонеса (т.е. там, где нельзя), вновь пройтись по дюнам Куршской косы, забраться высоко-высоко в швейцарские горы и плавать в местных озёрах, впервые  пройти по Карлову мосту в Праге по дороге на лекцию и возобновить старые добрые загребские встречи.

Кроме того, в 2016 году был записан цикл «Беседы о русской словесности» на радио «Радонеж» (18 век), опубликовано более 10 научных статей, некоторыми из которых (например, державинскими) я более доволен, чем недоволен, подготовлена одна бо-о-о-о-ольшая монография, которая надеюсь выйдет в следующем году, публиковались некоторые лестные для меня рецензии на прошлые книги. Наконец, чуть не забыл, я же получил Бунинскую премию по литературе за свои «Постсоветские мифологии»!

Но все это, так сказать, ерунда. Главное все ж таки, что я, наконец, в 2016 был абсолютно счастлив.  И сейчас тоже счастлив. Удивительно, но всё то, что я перечислил, совершенно факультативно для этого таинственного ощущения счастья.  Пьер Безухов  — тот вполне свободным почувствовал себя вообще во французском плену!  Главное,  жизнь, как одному чеховскому персонажу, представляется мне восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-img_4156

ФАНТАСТИЧЕСКОЕ — ЧУДЕСНОЕ — РЕАЛЬНОЕ В ПОЭТИКЕ И ПРОЗАИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ: ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

2016-12-23

В статье рассматриваются  семантические ореолы  фантастического, чудесного, реального как в самом поэтическом мире, так и в системе категорий современного российского литературоведения. Утверждается, что результат научного описания (собственно интерпретация как конкретных произведений, так и других научных предметов, вплоть до национальных литератур) весьма зависит от системы ценностей (аксиологии) литературоведа. Например, жития святых (особенно юродивых) переполнены как внешне комическими, так и вполне фантастическими подробностями. Однако «научно» интерпретировать их как проявление смехового мира (как, впрочем, и мира фантастического) возможно, только отрешившись от традиции святости, подходя с внешней позиции к предмету своего научного описания, т. е. лишая его специфической поэтической реальности. Если действенность (реальность) «чуда» признается литературоведом как позитивная значимость того образа мира, который он исследует, его описание — и понимание — своего предмета может быть одним, а если он наследует принципиально иной культурной традиции — то иным может быть и его научное описание.

Древнерусская литература <…> переполнена описаниями чудес, но позиция автора такова, что то или иное чудо не «фантастично», а абсолютно реально, как реально сопряжение человеческого и Божественного начал. Если позиция исследователя, скажем, такова, что агиографическое описание является условностью, то его толкование будет, конечно, тем или иным объяснением текста, но именно внешним объяснением. Если же он найдет в себе, используя выражение А.П. Скафтымова, «широту понимания» и поверит реальности жития святого, то его толкование текста может претендовать не только на внешнее объяснение, но именно на глубинное понимание текста. В противном случае мы имеем порой весьма квалифицированные объяснения текста, в которых, однако, центральный момент древнерусской словесности – воцерковление читателя – выносится за скобки исследовательского внимания. Однако если исследователь не верит в искренность книжника, считая те или иные особенности его письма лишь следованием внешнему «литературному этикету», то он, очевидно, не может претендовать и на подлинное понимание изучаемых им текстов.

Русская же классика XIX века, обогатившись художественными открытиями Нового времени, смогла создать шедевры, которые как в тексте, так и в своих подтекстах наследуют трансисторической христианской традиции в понимании мира и человека. В этих произведениях чудо явлено не в сакрализованном, но зачастую в уже прозаизированном мире. Но этот секуляризуемый мир, тем не менее, помнит о своих христианских истоках. Поэтому как бы не пытались – со времени «формальной школы» – свести лишь к «побочному художественному приему» слова «Я брат твой», сама христианская основа русской культуры как будто сопротивляется сведению смысла «Шинели» до «языковой игры», до «анекдотического стиля» с «элементами патетической декламации». Главное же, при подобной абсолютно «внешней» к системе ценностей своего предмета позиции субъекта научного описания, в сущности, подменяется и сам предмет: на первый план в «изучении» выдвигаются по тем или иным причинам близкие субъекту описания моменты его поэтики (скажем, стихия анекдота), тогда как уходящие в смысловую глубину христианские подтексты редуцируются до «патетики», «мифопоэтики», архаических моделей <…>

ОПУБЛИКОВАНО: Проблемы исторической поэтики. Вып. 4 : Поэтика фантастического.  Петрозаводск : Издательство ПетрГУ, 2016. С. 53-71.

Полностью читать ЗДЕСЬ

СТИХОТВОРЕНИЕ Г.Р. ДЕРЖАВИНА «НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО»: ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ОДНОГО СОЗВУЧИЯ

Одно из   самых знаменитых стихотворений Державина неоднократно становилось предметом заинтересованного внимания и научного анализа. Как утверждает Я.К. Грот, автор лучшего и доныне издания Державина, «здесь в первый раз талант Державина обнаружился с замечательным блеском» (1). На протяжении почти всего текста с неумолимой выразительностью неуклонно проводится мысль о торжестве и грозном владычестве Смерти (в каноническом – державинском – правописании, которое передает и Грот – хотя и не всегда, слово «Смерть» пишется с прописной буквы, тем самым обретая своего рода субъектность, исчезающую в современных массовых, да и научных изданиях Державина, где Смерть понижена в ранге, начинаясь с безличной строчной буквы).

Однако почему героем произведения о Смерти избран именно князь Мещерский? Объясняется это обычно так: Державин, «бывал на пышных пирах Мещерского и, вдруг услышав о его смерти, выразил свое впечатление в этой оде, посвященной другу умершего, Перфильеву» (1, 57). Но разве мало смертей довелось видеть Державину? В том числе и тех, кто слишком «любили роскошную жизнь и хлебосольство» (1, 57)? Разумеется, имеются и другие биографические же объяснения, в том числе, и весьма замысловатые, связанные с возможным масонством князя (2).

Совершенно не исключая важности биографических сведений для интерпретации любого поэтического текста, в том числе, и этого (как [133] известно, сам Державин оставил интереснейшие «Объяснения на сочинения Державина относительно темных мест, в них содержащихся, собственных имен, иносказаний и двусмысленных речений, которых подлинная мысль автору токмо известна…»), предложим свой вариант разгадки, который вытекает исключительно из особенностей поэтики произведения.

Начиная с первой строки стихотворения (которое при первой публикации в «Санкт-Петербургском Вестнике» в сентябре 1779 г. именовалось одой) читатель оказывается в каком-то небывалом художественном мире, где совершенно особую семантику получают как будто обычные слова, образуя посредством своего соединения – в рамках строф и строк —   целые звуковые комплексы: «Глагол времен! Металла звон!» (1, 54). В этом мире звенящее всепожирающее время, где царит Смерть, имеет собственный «страшный глас», свой «стон», издает какие-то скрежещущие звуки: «уже зубами Смерть скрежещет». Эти звуки завораживают и обессиливают лирическое «я»: «Зовет меня, зовет твой стон. / Зовет – и гробу приближает» (1, 54). Державин, ничуть не боясь повторов, в первой же строфе предлагает своему читателю определенное фонетическое сопровождение торжества Смерти. Доминируют шипящие, звенящие, свистящие звуки, при этом сам звуковой комплекс словно бы имеет какие-то странные – даже для лирического произведения – самостоятельные значения и смыслы, когда он – то в рамках строфы, а то и строки – пересиливает и одолевает прямую лексическую семантику отдельных словоформ.

Дело в том, что слово «Мещерский» самим набором звуков, как гласных, так и согласных, созвучно слову «Смерть» (то, что «Смерть» в стихотворении Державина имеет своего рода субъектность мы уже отмечали). Итак, вслушаемся: СМЕРть – МЕщЕРСкий. Ключевой набор звуков — СМР – является важнейшей частью и слова «Мещерский» (а шипящее «Щ» дублируется уже во второй строке первой строфы, соседствуя с другим шипящим – Ш: «Твой страШный глас меня смуЩает»; таким образом и согласная Щ также не является нейтральной – по отношению к Смерти, обретая вполне определенные коннотации: «Уже зубами Смерть скрежещет»). Иными словами, «глас» Смерти уже изначательно присутствует в имени (фамилии) князя Мещерского, гнездится в ней, что создает ощущение не только общей человеческой обреченности, но и – поэтическим звуковым комплексом — неизбежности ее не абстрактно, «вообще», а именно для князя Мещерского.

Память смертная является необходимым фоном для повседневной жизни любого православного человека. Очевидно, именно поэтому [134] архиепископ Филарет в «Черниговских Епархиальных Известиях» 1866 г. с укоризной отметив – «…в прекрасных стихах на смерть высказывается и дух сомнения языческого <…> Где душа умершего? Поэт не знает: это жаль» — в целом о державинской «оде» отозвался вполне благосклонно: «… лучшая песнь Державина. Здесь мысль о неизбежной смерти, поражающей монарха и узника, пышного богача и мечтательного искателя славы, в громозвучном стихе (как точно сформулировано! – И.Е.) доведена до изумительной силы для каждого; это – песнь потрясающая».

«Двери вечности», о которых упоминается в десятой строфе произведения, находятся по ту сторону земной жизни, это, пожалуй, единственное, что о них знает наверняка поэт. Отсюда и достаточно мрачное семантическое окружение этой самой «вечности» в финале той же десятой строфы:

«Подите, счастья, прочь, возможны!

Вы все пременны здесь и ложны!

Я в дверях вечности стою» (1, 56).

Такого рода художественное завершение представляется вполне органичным и вытекающим не только из совокупного содержания предшествующих строф, но и является своего рода финальным освобождением от зловещего смертного скрежетания, о котором фонетически напоминает рифма «возмоЖны/лоЖны» в строках, предшествующих «вечности».

Однако завершается произведение все-таки не изображением «я» в пороговой ситуации «в дверях вечности», а отдельной одиннадцатой строфой. В ней появляется еще одна — вполне биографическая, как и Мещерский, фигура:

«Сей день, иль завтра умереть,

Перфильев! должно нам конечно:

Почто ж терзаться и скорбеть,

Что смертный друг твой жил не вечно?

Жизнь есть Небес мгновенный дар;

Устрой ее себе к покою,

И с чистою твоей душою

Благословляй судеб удар» (1, 56).

Представляется, что такое – вполне риторическое (и, вместе с тем, едва ли не более «античное», нежели христианское) художественное завершение, находится в русле особой «встречи» европейского ratio и русской православной традиции (3). Автор в этой строфе пытается успокоить – после какофонии смертного ужаса и хаоса, передаваемого в [135] том числе и звуковым комплексом текста, не только Перфильева (о котором практически ничего неизвестно как нынешнему читателю, так и уже современникам Державина), сколько самого себя. Ведь в «дверях вечности» непосредственно перед одиннадцатой строфой стоит не Перфильев, а именно лирическое «я».

Однако же есть что-то слишком обманчиво успокоительное в этом риторическом завершении. В конце концов, хотя и утверждается:

«Сей день иль завтра умереть,

Перфильев! должно нам конечно:

Почто ж терзаться и скорбеть…» (1, 56),

но ведь во всех десяти предыдущих строфах автор только и делает, что именно терзается и скорбит – и заставляет «терзаться и скорбеть» своего читателя… Да и отнюдь не безразлично для человека умереть «завтра» или же «сей день», как себя самого ни успокаивай философией античных стоиков… И для Порфильева, по-видимому, так же, как и Державина, потрясенного смертью своего «друга» Мещерского, — сына «роскоши, прохлад и нег» — имеет все-таки некоторую существенную разницу умер ли он оттого лишь, что так и полагается («должно») «смертному», либо же Смерть именно похитила не чью-то, какого-то имярек, а как раз его «жизнь внезапу» (1, 54) – не «завтра», а как раз «сей день».

Те риторические призывы, которые мог бы адресовать Перфильеву не русский поэт Державин, живший в православной стране России, а какой-нибудь античный стоик, рассуждая о жизни («Устрой ее себе к покою»), хотя и вполне, так сказать, убедительны, но как-то уж слишком абстрактны, слишком общи, слишком даже ходульны, чтобы им вполне поверить, а главное же следовать: особенно после предшествующих десяти громокипящих державинских строф. Конечно, можно уловить и некоторый отпечаток христианского культурного поля в финальном: «Благословляй судеб удар» (сравним державинский вариант этой же строки, — «Наградой чти судеб удар» (56): признаемся, что окончательный вариант хотя бы отсылкой к благословению все-таки ближе православной традиции, особенно, если вспомнить, что Перфильев предстоит неизбежному «с чистою своей душою», а значит, обладает должным христианским смирением). Но и последняя строка, где финальное «судеб удар» слишком уж напоминает начальное «металла звон», а значит весь тот звуковой комплекс, о котором мы уже рассуждали, слишком сама противится холодной и нарочитой риторике, дабы читателю вполне удовлетвориться ею. Нельзя, никак нельзя совершенно успокоиться, словно бы забыв о том, что Смерть изначально гнездится – прямо-таки на молекулярном [136] (фонетическом) уровне — как в несчастном князе Мещерском, так и в каждом из нас, как ее не заговаривай «правильными» силлогизмами…

И хотелось бы, очень хотелось «соединить» русским людям XVIII века антично-европейское ratio и православную традицию воедино, но какой-то явный зазор оставался – и мы его отчетливо чувствуем в этой оппозиции одиннадцатой строки и всего остального произведения. Должно было пройти пять лет, чтобы в одиннадцатой строфе державинской оды «Богъ» был представлен совершенно иной тип художественного завершения (4), разрешающий и все недомолвки, отмеченные нами здесь.

  1. См.: Державин Г.Р. Сочинения. 2 академическое изд. Т. 1. СПб., 1868. С. 57. Далее державинский текст цитируется по этому изданию. Страницы указываются в скобках. Скобки после цитаты означают также, что мы цитируем приводимый источник по комментариям Я. Грота к академическому изданию.
  2. См.: Аптекман М. Державин и масоны (постановка вопроса) // Gavriil Derzhavin (1743-1816) / Ed. Etkind E.; Elnitsky S. Northfield; Vermont, 1995. С. 23-28.
  3. См.: Есаулов И.А. Словесность русского XVIII века: Между ratio Просвещения и православной традицией // Проблемы исторической поэтики. 2013. Вып. 11. С. 7-26.
  4. См.: Есаулов И.А. Ода Г.Р. «Богъ»: новое понимание // Проблемы исторической поэтики. Петрозаводск, 2016. Вып. 14.

Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 15-04-00212. [137]

ОПУБЛИКОВАНО: Православие и русская литература: сборник научных статей. Арзамас: Арзамасский филиал ННГУ, 2016. C. 133- 137

ОДА Г.Р. ДЕРЖАВИНА «БОГЪ»: НОВОЕ ПОНИМАНИЕ

2016-12-23

В статье предлагается новое понимание самой известной русской оды (и самого известного произведения русского XVIII в.). Исходя из структурных особенностей текста, его конструктивного единства, а также из некоторых малоизученных нюансов авторской (и публикаторской) орфографии и пунктуации, в работе пересматриваются устоявшиеся в литературоведении трактовки оды «Богъ», которые концентрируются на интерпретации соотношения веры и науки (Просвещения). Согласно же предлагаемому пониманию, смысловой доминантой можно считать сложные и драматические отношения между «Ты» Бога и «я» человека, которые изменяются от строфы к строфе. Если риторическим и логическим завершением произведения является десятая строфа с ее пасхальным финалом, которая уравновешивает и гармонизирует как самоуничижение, так и непомерное возвеличивание человеческого «я» в строфе IX, итогом чего становится утверждение: «я — Богъ!», то подлинным художественным завершением становится умиление в последней, одиннадцатой строфе, имеющее сверхлогический и сверхриторический характер. Слезный дар, проступающий в последней строфе, является как важнейшей особенностью державинской поэтики, так и одним из проявлений православной духовной традиции.

Ода «Богъ» имеет особое значение в истории русской литературы. Разумеется, она неоднократно становилась предметом научного рассмотрения, в том числе и в «Проблемах исторической поэтики». В рамках настоящей работы не ставится отдельной задачи проанализировать все разборы; напротив, хотелось бы особо сосредоточиться на таких моментах поэтики этого произведения, которые не изучались специально, но могут свидетельствовать о некоторых существенных механизмах русской культуры как таковой.

Полностью читать в формате pdf ЗДЕСЬ

ОПУБЛИКОВАНО: Проблемы исторической поэтики. Вып. 14: Анализ, интерпретации, понимание.  Петрозаводск : Издательство ПетрГУ, 2016. С. 45-67.

ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О РОЛИ ЖЕНЩИНЫ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ ТОЛСТОГО В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОЙ «ТОЛЕРАНТНОСТИ»

skan3

Поскольку понятие «толерантности» используется порой чрезвычайно нестрого, напомню первую часть определения «толерантности», не только зафиксированную уставом Организации Объединенных Наций, но и оставившее след даже и в российской «Википедии»: «право всех индивидов гражданского общества быть различными, уважение к разнообразию различных мировых культур, цивилизаций и народов» (1).

Для ряда исследователей «толерантность» является синонимом «терпимости» (согласно словарю Даля, терпимость – это способность что-либо терпеть по милосердию или снисхождению (2)), другие же подчеркивают «пассивность» терпимости и активность «толерантности». Можно сказать, что «толерантность» — это готовность принимать поведение и убеждения, которые отличаются от собственных, даже если вы не соглашаетесь или не одобряете их.

Частью «толерантности» при этом считается безусловное гендерное равноправие. К этому моменту мы еще вернемся в дальнейшем.

Проблема здесь состоит в том, что по факту получается так: адепты    [66] «толерантности», иными словами, сторонники «готовности принимать поведение и убеждения, которые отличаются от их собственных», зачастую сами весьма и весьма агрессивны. Агрессивны по отношению к тем, кто их представления о «толерантности» склонен либо не принимать, либо же иронизировать над этими представлениями.

В свое время А.И. Солженицын справедливо указал на одну ошибку советской власти по отношению к русской классической литературе. Конечно, в советскую эпоху неуклонно конвоировали эту литературу, обрезали ее собственные смыслы, уродовали, кромсали и навязывали ей свое идеологическое содержание. Но… все этого было недостаточно радикально. А нужно было – для успешного коммунистического строительства – просто-напросто запретить русскую литературу. Ибо, с известной точки зрения,   литература эта – в своих глубинах — реакционна, великодержавна и консервативна.   Поэтому, хотя она в принципе и может быть использована – в каких-то дозах и под конвоем – для особых целей, но на всякий случай было лучше бы все-таки ее запретить.

Правда, и сам Александр Исаевич также не всегда был доволен русской литературой. Например, рассуждая о бесчисленных нытиках, «лишних людях» и прочих бесконечно рефлексирующих героях, он однажды заметил, что, мол, читая ее, порой непонятно – «на чем же стояла Россия, кем держалась», ибо в ней почти совсем отсутствуют вполне позитивные герои, активные деятели. В свое время я рассматривал эту претензию Солженицына (3), поэтому в рамках этой работы не буду останавливаться на интерпретации подмеченной им «особенности».

И, наконец, совсем недавно из британской газеты «Гардиан», мы узнали, что россияне читают классику из страха перед Путиным,   что в России почти не читают современных авторов, всецело отдавая предпочтение классической литературе (4). Ориентируясь на результаты опроса «Левада-Центра» о наиболее читаемых авторах, обозреватель «Гардиан» делает вывод, что единодушная любовь к классике объясняется влиянием образования, которое заставило россиян в выборе книг полагаться на «одобренное властями» мнение. Именно поэтому современные российские авторы, чья точка зрения расходится с официальной, в список не попали. «…Когда россиян попросили назвать великих российских писателей, все единодушно – и вполне предсказуемо – обратились к классике, обеспечив первенство в литературном списке лучших Толстому, Достоевскому и Пушкину». Действительно, странно… «…Неужели это лучшее, что есть в русской литературе?» — задается вопросом наблюдатель.   Неудивительно и то, что список получился «почти исключительно мужским: в нем едва ли найдется несколько женских имен. Неужели труды современных авторов или русских писательниц не стоят прочтения?» — ставит перед своими читателями еще один риторический вопрос британская газета.

Всё это, впрочем, вполне ожидаемо и прогнозируемо. Если историческая Россия еще хуже, чем даже тоталитарный Советский Союз, как постфактум [67] «оправдывали» свое безоглядное «очарование» российской революцией западные интеллектуалы, то стоит ли обольщаться русской культурой?   Я полагаю, что пора, давно пора сделать следующий шаг и объявить, наконец-то, что сама эта хваленая русская литература (особенно же – классическая) весьма и весьма сомнительна (за отдельными исключениями) — с позиций доминирующих в нашем «малом времени» представлений о «правильном» и «неправильном».

Русская классическая литература – «неправильная», она основывается на устаревших (воистину реакционных) принципах, а поскольку она все еще влиятельна, люди ее, как фиксирует и «Левада-Центр», к сожалению, всё еще читают, то нужно что-то с этим делать: либо запретить совсем, раз этого не догадалась сделать прогрессивная советская власть, либо же трансформировать, — например, в театральных постановках – таким образом, чтобы выветрить из нее именно этот реакционный ценностный дух.

Теперь обратимся к Толстому. Всю свою нетолерантную сущность, весь свой мужской шовинизм Толстой сполна – и концентрированно – выразил в известном тексте – «Послесловии» к рассказу Чехова «Душечка».

О чем там пишет Толстой? Что «в рассуждении» Чехова, «когда он писал «Душечку», носилось неясное представление о новой женщине, об ее равноправности с мужчиной, развитой, ученой, самостоятельной, работающей не хуже, если не лучше, мужчины на пользу обществу, о той самой женщине, которая   поддерживает женский вопрос, и он, начав писать «Душечку», хотел показать, какою не должна быть женщина. Валак общественного мнения пригласил Чехова проклясть слабую, покоряющуюся, преданную мужчине, неразвитую женщину, и Чехов пошел на гору» (5) .

Как мы все здесь помним, по мысли Толстого, Чехов в итоге-то «благословил то, что хотел проклинать», но ведь, если это так, так это еще хуже! – с позиций современных представлений о роли женщины.

Что пишет Толстой? «Меня трогает и рассказ о том, как она с полным самоотречением любит Кукина и все, что любит Кукин, и так же лесоторговца, и так же ветеринара…» (6).

Толстой как будто говорит о «любви», но его «похвалы» Душечке очень, очень странные: «Автор заставляет ее любить смешного Кукина, ничтожного лесоторговца и неприятного ветеринара, но любовь не менее свята, будет ли ее предметом Кукин, или Спиноза, Паскаль, Шиллер, и будут ли предметы ее сменяться так же быстро, как у «Душечки», или предмет будет один во всю жизнь» (7).

Ну, и наконец: «Без женщин-врачей, телеграфисток, адвокатов, ученых, сочинительниц мы обойдемся, но без матерей, помощниц, подруг, утешительниц, любящих в мужчине все то лучшее, что есть в нем, и незаметным внушением вызывающих и поддерживающих в нем все это лучшее,— без таких женщин плохо было бы [68] жить на свете» (8) . Если это не «мужской шовинизм» («мы обойдемся»), то я тогда не знаю, что такое мужской шовинизм: «плохо было бы жить на свете». Кому это «плохо», что за безличная форма? Конечно же, нам, мужчинам, было бы «плохо жить на свете».

Получается, что предназначение женщины – это любить в мужчине «все лучшее», а будет ли этот мужчина «смешным Кукиным», или «ничтожным лесоторговцем», или «неприятным ветеринаром» — это неважно. Если же женщина не способна (или, может быть, не хочет) любить Кукина, лесоторговца или ветеринара – так любить, как будто перед ней Спиноза, Паскаль или Шиллер, то Кукин с ветеринаром могут сослаться на Льва Николаевича Толстого – и предъявить такие претензии этим негодным женщинам (этим ученым или сочинительницам, уж не говоря об адвокатах), что мало им не покажется.

При этом, надо сказать, Лев Толстой очень, очень восхищается «делом любви», как он это формулирует, однако нет никаких намеков не то что на «толерантность», но и даже на «равноправие» с мужчиной (о чем в начале Послесловия к чеховскому рассказу говорится особо).

Да, Толстой подчеркивает: «В любви, обращена ли она к Кукину, или к Христу, главная, великая, ничем не заменимая сила женщины» (9). Вообще-то, в христианском поле понимания, слова, в общем, правильные – в том смысле, что и в Кукине любящая женщина может увидеть не только «ничтожность», но и личность, а значит, и лик. Он ведь в каком-то поврежденном виде, но имеется же и у Кукина, раз он человек, не правда ли?

Но насколько эта установка согласуется как раз с современными установками (доминирующими сегодня): без любящих женщин «не было бы Марии и Магдалины у Христа, не было бы Клары у Франциска Ассизского, не было бы на каторге жен декабристов, не было бы у духоборов их жен, которые не удерживали мужей, а поддерживали их в их мученичестве за правду, не было бы тысяч и тысяч безызвестных… женщин, утешительниц пьяных, слабых, развратных людей, тех, для которых нужнее, чем кому-нибудь, утешения любви» (10).

И, наконец, Толстой прямо формулирует, насмехаясь над «женским вопросом» и называя его «пошлостью»: «дело женщины по самому ее назначению другое, чем дело мужчины. И потому и идеал совершенства женщины не может быть тот же, как идеал совершенства мужчины… А между тем к достижению этого мужского идеала направлена теперь вся та смешная и недобрая деятельность модного женского движения, которое теперь так путает женщин» (11).

Однако по приводимым мною примерам уже видно, что «дело женщины» — хотя и очень высокое, незаместимое, по Толстому, — это помогать мужчине, скажем, быть утешительницей и «пьяных, слабых, развратных людей», потому что, ведь, и  [69] для них нужны же «утешения любви». И получается, что это все-таки объектная, а не субъектная позиция (или, если это субъектность, то какого-то второго ряда).

Как затем формулировал Ролан Барт – демонстрируя лукавство структуралистских бинарных оппозиций, которые подразумевают одно явно доминирующим, а другое – явно в слабой позиции: правое и левое, мужчины и женщины (конечно, первый член бинарной оппозиции (правое, мужчины) нуждается в правом – но второй член оппозиции без левого отдельно просто не мыслим). И именно поэтому Барт объявил фашистом сам язык, ибо в самой корневой системе языка, увы, скрывается гендерное неравноправие. Не в «неправильном» устройстве социума, а, увы, в языке, в структуре языка.

Иными словами, мы никогда не имеем дела с нейтральными денотатами, но всегда с неявными — притом оценочными – коннотациями. Отсюда известный бартовский афоризм: «денотат – это лишь последняя из коннотаций».

Но ведь ту ценностную иерархию, которую мы видим в публицистике Толстого, мы находим, конечно же, и в его поэтическом космосе. Каждый помнит, что в «Войне и мире» есть «пустоцвет» — Соня, а есть любимая толстовская героиня – Наташа Ростова. Что их отличает – прежде всего? То, что Соня пытается всё рассчитать и распланировать (то есть ведет себя, как мужчина), поэтому и терпит в конце концов крах, а Наташа – совершенно непосредственна, она «не удостаивала быть умной» — и в конце концов вполне счастлива – с запачканными пеленками — со своим Пьером Безуховым. А чем наиболее неприятна Элен? Тем, что она еще более расчетлива (то есть имеет еще в большей степени мужской склад ума), нежели Соня.

Те, кто рационально просчитывает возможные следствия из своих поступков, в мире Толстого всегда проигрывают, а те, кто подчиняют себя «живой жизни», всегда описываются с симпатией (Наполеон и Кутузов как примеры), однако если уж рациональность присуща женщине, то уж можно быть уверенным, что никогда такая женщина не только не станет «любимой толстовской героиней», но он все сделает для того, что эта женщина всегда будет антипатична читателю.   И разве это – в целом – не является своего рода аксиологией не только Толстого, но и русской литературы как таковой?

При этом произведения Толстого до сих пор прочитываются зачастую в полном противоречии с его же ценностными установками. В «Послесловии» к «Душечке» Толстой подчеркивал, что Чехов – «намеревался проклясть Душечку», но «бог поэзии запретил ему и велел благословить, и он благословил», настаивая, что «подобное очень часто случается с настоящими поэтами-художниками», противопоставляя рациональные авторские «рассуждения» (диктуемые, например, «передовым общественным мнением») и подлинные «чувства», которые и выражаются – помимо «рациональности» автора — в его произведении.

Например, сам Толстой – подобно Чехову – намеревался проклясть «недолжный» социум – в рассказе «После бала», но вышло, что «бог поэзии», очевидно, запретил ему это, и, в конце концов, именно обличитель (и он же рассказчик) Иван Васильевич – и лишился любви – по своей (и только по своей) вине (12) .   Однако и в  [70] этом тексте Варенька, увы, тоже выступает в роли скорее объекта, чем субъекта.

В заключение я бы хотел поставить проблему: в русской литературе действительно не только «неправильные» представления о роли женщины, но и «неправильные» представления о человеке как таковом. В «Пророке» Пушкина как будто бы речь идет о возможности личного выбора, — это «правильно» и «похвально» для современного мира. Но обратим внимание на то, что герой, если следовать тексту произведения, не успевает «выбрать», поскольку серафим сразу начинает действовать. О самом человеке сказано лишь, что он томим «духовной жаждою», глагол   «влачился» также не свидетельствует о собственной активности лирического героя. Но дальше он становится не субъектом выбора, а объектом (хотя в данном случае герой и мужчина, а не женщина).

Иными словами, выходит, что и здесь человек не центральная фигура на пьедестале, который может поступать так или иначе, символ выбора представлен – «перепутье», но серафим (а затем Бог) – не спрашивают вообще-то у человека желал бы он, например, чтобы «угль, пылающий огнем» был у него вместо сердца, а «жало мудрыя змеи» – вместо языка. И слова Бога – в финале – вовсе даже не «толерантны», а более чем императивны: «восстань», «виждь», «внемли», «исполнись волею Моей», «жги».

Как это понимать? Да так, что – невзирая на свою слабость – герой становится не субъектом того или иного выбора, а избранником, избранником Божиим (и эта «объективация» его совершенно не оскорбляет). Не оскорбляет, но не в либерально-постмодернистском, а в христианском контексте понимания. По-видимому, и представления Толстого о роли женщины также не оскорбительны для нее – но не в контексте «толерантности», а в том же самом христианском контексте понимания. [71]

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Толерантность // Википедия. [Электронный ресурс]. — URL: https: //ru.wikipedia.org/wiki/Толерантность (дата обращения – 05.08.2016).
  2. Там же.
  3. См.: Есаулов И. Тоталитарность и соборность: два лика русской культуры // Вопросы литературы. 1992. № 1. С. 148-170.
  4. См.:  http: // www. theguardian. com/books/booksblog/2016/apr/07/the-writers-russians-dont-read-and-you-should
  5. Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 томах. М.: Художественная литература, 1983. Т. 15. С. 316. Здесь и далее курсив в цитируемых текстах мой – И.Е.
  6. Там же.
  7. Там же. С. 317.
  8. Там же.
  9. Там же. С. 317-318.
  10. Там же. С. 317.
  11. Там же. С. 318.
  12. См. подробнее: Есаулов И.А. Пасхальность русской словесности. М.: Кругъ, 2004.

Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 15-04-00212

Опубликовано: VI Международный конгресс «Русская словесность в мировом культурном контексте». Под общ. ред. И.Л. Волгина. М.: Белый ветер, 2016. С. 66-71.

ПРЕЗИДЕНТ ПУТИН, ФИЛОСОФ ЛОСЕВ И ШАЙТАНЫ

В президентском послании Федеральному собранию прозвучала цитата из Лосева. Немедленно BFM.RU подаёт материал: «Путин цитирует забытого философа. Почему Алексей Лосев?». И организует прямо-таки опросник: «Почему Лосев»?

Все дело в том, что «православного философа Лосева», называя его «забытым», крайне не любит постсоветская центровая образованщина. Особенно московская. Может быть, просто за то что он русский философ? Или же потому что он вполне вскрыл «диалектику» того самого «мифа», за который зубами вцепились наши внуки Ильича? Скажем, в своих «Дополнениях» к книге? Не любит, крайне не любит также наша образованщина Ивана Ильина. Которого, к несчастью, ранее также цитировал президент Путин. Кажется, не любит за то же самое. Не любит и А.И. Солженицына, особенно после публикации им известной книги. Да и за что внукам Ильича любить Солженицына? За то, что никакого «сталинизма» особого не выделял, что ли, настаивая на деструктивности для исторической России коммунизма как такового? Какому же марксоиду-цивилизатору это понравится?

В названном мною источнике  о Лосеве дали высказаться И.О. Шайтанову, редактору «Вопросов литературы».  От  филологов, так сказать. Он и высказался. Нашел добрые и хорошие слова. Привожу их дословно и полностью: «В его (Лосева. – И.Е.) эстетике ренессанса Рабле — это певец ренессансной шпаны Шекспир, певец буржуазного индивидуализма. Это не просто дань советскости, а дань его глубокой православной вере, для которой неприемлемо становится слишком многое в человеческом и светском. Нужно не просто цитировать и с удовольствием повторять имя, но давайте обратимся с открытым пониманием к таким именам». Не правда ли, славно? И о «советскости» же вспомнил, надо же. Но еще хуже ее – «глубокая православная вера», для которой «слишком многое» неприемлемо «в человеческом». Вон оно что.

Бдительный тов. Шайтанов. Впрочем, уже были такие. Вот и Л.М. Каганович также считал — в докладе на съезде партии, что только недостатком бдительности можно объяснить  возмутительный факт существования Лосева, «философа-мракобесе»  у нас  — «по линии культуры, по линии литературы».

Я совсем не думаю, что околономенклатурному деятелю Шайтанову, тоже, между прочим, как-никак филологу,   просто не понравился сам факт: первое лицо государства цитирует филолога же (и философа) Лосева. Он наверняка отнюдь не против, если бы президент РФ цитировал даже вот и филолога. Только какого-нибудь другого филолога. Не этого. Шайтанов бы и подсказал – какого (или каких). Их ведь так много «у нас» было. «Приемлемых», имею в виду. И каждый лучше, гораздо лучше какого-то Лосева. Или, если уж этого, то пропущенного сквозь строй такого шайтановского «понимания», после которого выяснится, что этому Лосеву, для коего неприемлемо слишком многое человеческое, очень уж «мало дали» в свое время (как не постеснялась же заявить в наиболее влиятельной «демократической» газете «Сегодня» в девяностые годы ревтройка Кацис-Поливанов-Шушарин), так уж им Лосев на их любимую мозоль наступил.

И как-то не заметил я, чтобы в современной РФ – в сколько-нибудь влиятельных медиа — хотя бы кто-нибудь (кто-нибудь!) обратил внимание, что после погрома на XVI cъезде ВКП (б) именно Лосева (а не Шкловского с Тыняновым, это я так, к примеру: последнего пыталась вылечить вся передовая кремлевская медицина, советское государство обеспечило его выезд даже и в Германию — к лучшим европейским врачам, правда, не помогло), хотя бы и в 2016 г., но все же таки «реабилитировали» — с высокой трибуны. Со столь же высокой, с которой – когда-то – его громили номенклатурные и околономенклатурные дети Октября.

Однако, коли прочтешь какого-нибудь Михаила Баженова из BFM.RU, то – с некоторым потрясением – «выяснишь», что как раз именно Лосев, ослепший на Беломорканале, как раз Лосев – а не кто-нибудь другой, например, вышеназванные филологи — «большую часть жизни вполне уживался с советской властью». А ведь эти — и большинство других филологов — не просто «уживались с советской властью», они сами и БЫЛИ этой самой властью! И ведь негде ответить. Понимаете ли, негде ответить на этакое! Других-то массмедиа в РФ нет. Вот и пишу на своем портале, больше-то негде.

Вот тебе и президент Путин. И его позитивное упоминание Лосева. Спасибо, конечно, и на этом. Не президент же Путин, в самом-то деле, журнал «Вопросы литературы» поставлен редактировать. И журнал «Вопросы философии» — тоже. И даже питерскую «Русскую литературу». Нет, там другие, там совсем другие кадры: «в области литературы и культуры» на западном фронте – без перемен. Ну, это не только я вижу, это все видят. Я бы сказал – без перемен с 1917 года. Скоро уж сто лет как.

Поэтому и новоиспеченный академик  Academie francaise  Андрей Макин, мой, между прочим, сибирский земляк — из Красноярска, в этих постсоветских образованских кругах – совсем чужой. Хотя, казалось бы, ведь должно же быть интересно-то! Ну, как же: он же единственный русский там, в этой французской Академии. К тому же писатель. Ведь событие, что ни говори, разве нет? Однако что он там, в Париже, в официальной речи по случаю  избрания в состав «бессмертных» говорил вчера, в том числе, о России, в кругу центровой постсоветской образованщины «не-а, неинтересно совсем». Зато какую вздорную околесицу несет в США какая-нибудь бывшая «наша» Юлия Иоффе — вот это интересно, это и нашими «здесь» транслируется, живо-живо так обсуждается. Среди «наших», да.   Потому что академик Андрей Макин, писатель, первое время вынужденный в Париже ночевать и под мостами Сены,  и даже на кладбище Пер-Лашез, он — «чужой», а не свой. Не Акунин же, в самом-то деле, тот-то, хотя вроде бы и в той же Франции ныне обитает, но вполне  ведь «свой», с правильной большевицкой комиссарской биографией. Как и у Алексея Венедиктова, да. Другое дело, знаете ли.

Потому вот и Лосев – «чужой» («забытый», мол, философ). И Ильин – «чужой». И Солженицын – тоже «чужой». Да и историческая Россия, прямо скажем, чужая. И как же может быть иначе-то для внуков Ильича?

Вот они, внуки Ильича, в лице Сергея Пархоменко и Никиты Соколова в рамках акции «последний адрес» памятную табличку на «доме военных» устанавливают. В центре Москвы. Весной этого года, между прочим.

dom-voennyh

Знаете кому? А Иерониму Уборевичу, заму Тухачевского — в Тамбове.

1421204216_uborevich1_1421174838-jpg-600x450_q85

Тому самому, кто весной 1921 г.  травил ядовитыми газами прятавшихся в лесах восставших русских крестьян. А до того руководил 13 армией Юго-Западного фронта, сражаясь с Русской армией ген. Врангеля. А до того особо отмечен тем, что похвально не дал эвакуироваться из Новороссийска (т.е. спастись) русским беженцам — в Крым.

На том же XVI cъезде ВКП (б), на котором громили Лосева, тов. Уборевич – наверное, в том числе, и за заслуги по подавлению крестьянского восстания, — был избран кандидатом в члены ЦК ВКП (б), а с января 1932 года он член Бюро ЦК КП (б) Белоруссии. Затем репрессирован. Но уже в конце 50-х годов реабилитирован.

Ну а теперь, выходит, памятная табличка. Значит, вполне себе «наш человек», достоин.

tablubor1

«Наши либералы», те, которые «внуки», при деле, устанавливают. Довольные.

parkh22

Есть ли таковые таблички на домах отравленных и умученных русских крестьян? Впрочем, о чем это я спрашиваю? Да и можно ли? Да и где? Одно слово — ЧУЖИЕ.

Разве что здесь «табличку» хоть я повешу. Памяти погубленных тамбовских крестьян посвящаю (а могу — заодно —  и истребленных казаков Новочеркасска, родины Лосева):

 

 

 

 

БЕСЕДУЕМ О ТЮТЧЕВЕ НА КАНАЛЕ «КУЛЬТУРА»

В программе Игоря Волгина «Игра в бисер».  Можно послушать и посмотреть в предстоящий  вторник (13 декабря), в 22.00.

%d0%ba%d0%be%d0%bf%d0%b8%d1%8f-%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%ba-%d1%8d%d0%ba%d1%80%d0%b0%d0%bd%d0%b0-2016-12-07-%d0%b2-16-30-43

Объявляю об этом слегка заранее, потому что неделя будет немножко напряженная. В разных аудиториях предстоят мне публичные выступления на слишком разнородные темы:

Поэтика «Истории Государства Российского»

Любовь к Европе русских славянофилов: парадокс или закономерность?

Аксиология писателя и аксиология режиссёра: диалог согласия или спор?

Все три выступления требуют некоторой подготовки, так что…

P.S. Уже появилась запись:

НОВИОПСКИЕ «ИСТОКИ»

«Группа родителей» учеников московской школы № 2065 пожаловалась в Генпрокуратуру (!) на факультативный курс «Истоки». Этой «группе родителей» не понравилось, что в учебнике по курсу «Истоки», мол, «упоминается: Бог — 60 раз, икона — 66, чудеса — 20, молитва — 26, крест — 31, храм — 83, ангел — 31».

Мгновенно, как будто по мановению некой волшебной палочки в руках дирижера, все ведущие «либеральные» медиа- РФ (все, абсолютно все, которые только есть): «Коммерсант», «Новая газета», «Ведомости», «Газета.ру», «Лента.ру», «Эхо Москвы», РБК, в общем,  все сплошь, тут же выверенным залпом долбанули – вослед за «группой родителей» — по этим враждебным им понятиям: Бог, икона, чудеса, молитва, крест, храм, ангел.

Никто не посмел остаться в стороне. И хотели бы, может, отмолчаться, а не могут – круговая партийная порука. Обязаны высказаться на своих партийных собраниях в своих партийных изданиях. Знают, отлично знают, против кого надо дружить, чтобы и дальше было  прогрессивно и (для них) «перспективно».

Но помимо нынешней партийной солидарности, у этой «группы родителей» (и их высоких покровителей: мы догадываемся — где) есть же и более глубинное родство – по новиопской линии. Ведь не может же быть случайностью, что везде, помимо декларации «несовместимости» науки и веры, цитируется например, одна и та же фраза: «группа родителей», мол, возмущается, что в этих самых предлагаемых в школе «Истоках» «совершенно серьезно рассказывается про чудеса, которые творят иконы». Значит, если бы в «истоках» русской культуры разоблачались чудотворные православные иконы, как это и было все советские десятилетия – и именно в советских школах, вот тогда бы вполне можно было принять «наши истоки», а так – ни за что!

Что же это за особое новиопское родство? Дело в том, что бдительными доносчиками в Генпрокуратуру выделены ведь не просто какие-то частотные слова. Что это за ряд: Бог, икона, чудеса, молитва, крест, храм, ангел? Это ведь действительно ключевые, основополагающие понятия для истоков русской культуры. Не «религиозной» лишь, а культуры как таковой. Да, они такие. Истоки России – такие.

А «истоки» новиопской культуры, которую «представляет», разумеется, не только «группа родителей», закоренелых в своей функциональной неграмотности, но и «вся новиопская рать» их изданий и их винзаводов – другие, вот и все тут.

f0af15a4c971f3be98cee1bc6036e370

И не просто «другие», но и базируются они на том, чтобы культурные истоки России, которые символически переданы в этом ряду — Бог, икона, чудеса, молитва, крест, храм, ангел – не просто яростно «не принимать», а втоптать в землю, дискредитировать и – по возможности – уничтожить. Чтобы жить в Москве (и в России), но  истоки русской культуры подменить другими «истоками». Т.е. нахраписто трансформировать,  переформатировать реальность, которая вообще-то имеет свою собственную историю и свои собственные ценности «под себя».  Как это и было все советские годы.

oi_a82a76542118431095bb79048a6ba7e4_big

Именно против истоков России, самого ее фундамента, и была направлена советская «культурная революция». И мы видим, отлично видим, кто в нынешней РФ является настоящим продуктом этой революции. И ради кого она  совершалась. Неслучайно так взвились при самой робкой попытке изучать в российской школе истоки России (хотя бы факультативно!) те, у которых совсем иные «истоки».

tumblr_n0o2j1ximr1su2ieno1_500

Любые самые робкие, самые мирные  попытки возвращения в Россию — после затянувшегося на десятилетия постсоветского беспутья — эти круги встречают оглушительным гвалтом. Не рассказывайте мне сказки, что люди, которые стоят за этим (именно они ведь и поделили в свое время «общенародную» собственность),  «оппозиционны»: когда я сажусь в самолеты Аэрофлота, то предлагаются мне — как пассажиру — газеты практически исключительно новиопской «направленности».

Не хотят, просто ни за что не хотят в Россию товарищи новиопы. И ведь уже 25 лет удерживают страну, чтобы она как-нибудь не повернулась к исторической России, т.е. не сделала того, что произошло во всех остальных странах Восточной Европы (да и некоторых бывших «союзных республиках»). И вы еще будете говорить, что это «западники»? Да какие это «западники»,  это я, так сказать, «западник», это для моей картины мира значимы слова икона, молитва, храм, крест,  а эти? Вы же их  видели…   И слышали… Это именно что «восточники», и гвалт их о том свидетельствует неопровержимо.

cf391a5e226e487ae5c2b605ec2d1346082550

25 ЛЕТ НАЗАД ТРИ КОММУНИСТА РАСПУСТИЛИ СССР

Три коммуниста были верны «заветам Ильича»,  того самого, который без сомнений — ради собственной власти и формирования новой номенклатуры, никакого отношения, помимо жгучей ненависти,  к предыдущей русской истории не имевшей  — отрезал от исторической России во время «Брестского мира»   780 тыс. кв. км. с населением 56 миллионов человек (треть населения Российской империи).

25-let

Для большевицкой номенклатуры историческая Россия была откровенно «чужой» страной, поэтому, предавая ее во время Первой мировой войны, они в 1917 г., так сказать, освобождались от своего «вавилонского пленения».  Но что же происходило в 1991? Ведь теперь-то страна, вроде бы, была уже вполне «своей»?

В 1991 году вполне проявилась изначально предательская — по отношению к государству — сущность тех, для кого России было вовсе «не жалко» ради — сначала «мировой революции», затем — «стран социализма», потом — «мира во всем мире» . Каждый раз, как нетрудно заметить, доминанта находилась где угодно, но только вне собственно России (ну а о расчлененном в результате Революции русском народе, разбитом на части большевицкими «границами», тов. Ленин, «интернационалист»,  всё, что только мог, высказал в статье «О национальной гордости великороссов»). Да и другие его высказывания о русских также вполне откровенны.

Двадцать пять лет назад 19 миллионов советских коммунистов,  бодро распевавших на своих съездах, что они, мол,  «все, как один» умрут, «в борьбе за это» (имелась в виду советская власть), особенно номенклатурных,  забились поглубже, выжидая — чем же всё кончится и к кому примкнуть.  Как показали дальнейшие события, они сдали свою страну — Советский Союз — по-партийному абсолютно «правильно», т.е. для себя «целесообразно», потому что во всех «союзных республиках» именно ими (плюс освобожденными «комсомольскими активистами») и была присвоена и затем поделена исключительно «между своими» вся «общенародная собственность».

Можно добавить к этому, что верный ленинец тов. Ельцин , ни на секунду не подумавший — по старой большевицкой традиции — о брошенных им миллионах русских за пределами РСФСР (которая и была объявлена «Россией», точнее, виноват, «Российской Федерацией»), как известно, немедленно после нового «Брестского мира» (тогда — с Германией, теперь — с США)  позвонил американскому президенту Дж. Бушу, доложил о результате,   цель которого, разумеется,  — «укрепление международного мира и безопасности», а также добавил: «господин президент, должен сказать вам конфиденциально, что  президент Горбачев не знает» еще  о роспуске страны, в которой он был первым — и последним — ее президентом.

Таким образом, дело, начатое в 1917, продолжилось в 1991. Продолжилось, но вряд ли вполне закончилось.